Неточные совпадения
Всех других
путей шире и роскошнее он, озаренный
солнцем и освещенный всю ночь огнями, но мимо его в глухой темноте текли люди.
Перед городом лениво текла мутноватая река, над ним всходило
солнце со стороны монастырского кладбища и не торопясь, свершив свой
путь, опускалось за бойнями, на огородах.
Он хорошо видел, что люди кажутся друг другу умнее, когда они говорят о «теории относительности», о температуре внутри
Солнца, о том, имеет ли Млечный
Путь фигуру бесконечной спирали или дуги, и о том, сгорит Земля или замерзнет.
Выскакивая на середину комнаты, раскачиваясь, точно пьяный, он описывал в воздухе руками круги и эллипсы и говорил об обезьяне, доисторическом человеке, о механизме Вселенной так уверенно, как будто он сам создал Вселенную, посеял в ней Млечный
Путь, разместил созвездия, зажег
солнца и привел в движение планеты.
Игорь-князь во злат стремень вступает,
В чистое он поле выезжает.
Солнце тьмою
путь ему закрыло,
Ночь грозою птиц перебудила,
Свист зверей несется, полон гнева,
Кличет Див над ним с вершины древа,
Кличет Див, как половец в дозоре,
За Сулу, на Сурож, на Поморье,
Корсуню и всей округе ханской,
И тебе, болван Тмутороканский!
Впереди синее море, над головой синее небо, да
солнце, как горячий уголь, пекло лицо, а сзади кучка гор жмутся друг к другу плечами, будто проводить нас, пожелать счастливого
пути. Это берега Бонин-Cима: прощай, Бонин-Cима!
Внезапно развернувшаяся перед нами картина острова, жаркое
солнце, яркий вид города, хотя чужие, но ласковые лица — все это было нежданным, веселым, праздничным мгновением и влило живительную каплю в однообразный, долгий
путь.
Все жители Аяна столпились около нас: все благословляли в
путь. Ч. и Ф., без сюртуков, пошли пешком проводить нас с версту. На одном повороте за скалу Ч. сказал: «Поглядите на море: вы больше его не увидите». Я быстро оглянулся, с благодарностью, с любовью, почти со слезами. Оно было сине, ярко сверкало на
солнце серебристой чешуей. Еще минута — и скала загородила его. «Прощай, свободная стихия! в последний раз…»
Чуть только начало светать, наш бивак опять атаковали комары. О сне нечего было и думать. Точно по команде все встали. Казаки быстро завьючили коней; не пивши чаю, тронулись в
путь. С восходом
солнца туман начал рассеиваться; кое-где проглянуло синее небо.
По первой лежит
путь на Ли-Фудзин, к местности Сяень-Лаза [Сянь-ян-ла-цзы — скала, обращенная к
солнцу.].
Посидев еще немного, я пошел дальше. Все время мне попадался в
пути свежеперевернутый колодник. Я узнал работу медведя. Это его любимейшее занятие. Слоняясь по тайге, он подымает бурелом и что-то собирает под ним на земле. Китайцы в шутку говорят, что медведь сушит валежник, поворачивая его к
солнцу то одной, то другой стороной.
Нечего делать, пришлось остановиться здесь, благо в дровах не было недостатка. Море выбросило на берег много плавника, а
солнце и ветер позаботились его просушить. Одно только было нехорошо: в лагуне вода имела солоноватый вкус и неприятный запах. По
пути я заметил на берегу моря каких-то куликов. Вместе с ними все время летал большой улит. Он имел белое брюшко, серовато-бурую с крапинками спину и темный клюв.
Следующий день — 7 августа. Как только взошло
солнце, туман начал рассеиваться, и через какие-нибудь полчаса на небе не было ни одного облачка. Роса перед рассветом обильно смочила траву, кусты и деревья. Дерсу не было на биваке. Он ходил на охоту, но неудачно, и возвратился обратно как раз ко времени выступления. Мы сейчас же тронулись в
путь.
С восходом
солнца мы тронулись в
путь.
Солнце прошло по небу уже большую часть своего
пути, когда стрелки втащили на перевал последнюю нарту.
Было еще темно, когда всех нас разбудил Чжан Бао. Этот человек без часов ухитрялся точно угадывать время. Спешно мы напились чаю и, не дожидаясь восхода
солнца, тронулись в
путь. Судя по времени,
солнце давно взошло, но небо было серое и пасмурное. Горы тоже были окутаны не то туманом, не то дождевой пылью. Скоро начал накрапывать дождь, а вслед за тем к шуму дождя стал примешиваться еще какой-то шум. Это был ветер.
В длинные зимние ночи он пишет либеральные повести, но при случае любит дать понять, что он коллежский регистратор и занимает должность Х класса; когда одна баба, придя к нему по делу, назвала его господином Д., то он обиделся и сердито крикнул ей: «Я тебе не господин Д., а ваше благородие!» По
пути к берегу я расспрашивал его насчет сахалинской жизни, как и что, а он зловеще вздыхал и говорил: «А вот вы увидите!»
Солнце стояло уже высоко.
По-прежнему на старом небе светит старое
солнце, по-прежнему обычным
путем течет Евфрат, ни в чем нет измененья.
— Люба, дорогая моя! Милая, многострадальная женщина! Посмотри, как хорошо кругом! Господи! Вот уже пять лет, как я не видал как следует восхода
солнца. То карточная игра, то пьянство, то в университет надо спешить. Посмотри, душенька, вон там заря расцвела.
Солнце близко! Это — твоя заря, Любочка! Это начинается твоя новая жизнь. Ты смело обопрешься на мою сильную руку. Я выведу тебя на дорогу честного труда, на
путь смелой, лицом к лицу, борьбы с жизнью!
Там развевались цеховые значки и церковные хоругви, блестели на
солнце дородоровые ризы духовенства, расшитые золотом мундиры казанских властей и штыки гарнизонного батальона, расставленного рядами по сторонам
пути.
Если бы завтра земли нашей
путьОсветить наше
солнце забыло,
Завтра ж целый бы мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь…
Дух замирает, предметы бегут назад; в лицо веет свежесть; грудь едва выносит ощущение неги… или как человек, предающийся беспечно в челноке течению волн:
солнце греет его, зеленые берега мелькают в глазах, игривая волна ласкает корму и так сладко шепчет, забегает вперед и манит все дальше, дальше, показывая
путь бесконечной струей…
— Каст тут не существует никаких!.. — отвергнул Марфин. — Всякий может быть сим избранным, и великий архитектор мира устроил только так, что ина слава
солнцу, ина луне, ина звездам, да и звезда от звезды различествует. Я, конечно, по гордости моей, сказал, что буду аскетом, но вряд ли достигну того: лествица для меня на этом
пути еще нескончаемая…
Переночевав, кому и как бог привел, путники мои, едва только появилось
солнце, отправились в обратный
путь. День опять был ясный и теплый. Верстах в двадцати от города доктор, увидав из окна кареты стоявшую на горе и весьма недалеко от большой дороги помещичью усадьбу, попросил кучера, чтобы тот остановился, и затем, выскочив из кареты, подбежал к бричке Егора Егорыча...
Нас мгла и тревоги встречали,
Порой заграждая нам
путь.
Хотелось нередко в печали
Свободною грудью вздохнуть,
Но дни проходили чредою,
Все мрак и все злоба вокруг —
Не падали духом с тобою
Мы, горем исполненный друг!
И крепла лишь мысль и стремилась
К рассвету, к свободе вперед —
Туда, где любовь сохранилась,
Где
солнце надежды взойдет!
Где-то сзади я слышал пронзительный писк птиц над Стеной. А впереди, в закатном
солнце — из малинового кристаллизованного огня — шары куполов, огромные пылающие кубы-дома, застывшей молнией в небе — шпиц аккумуляторной башни. И все это — всю эту безукоризненную, геометрическую красоту — я должен буду сам, своими руками… Неужели — никакого выхода, никакого
пути?
В одной из бунтовавших деревень он взял под видом наказания пятьдесят пар волов и с сим запасом углубился в пространную степь, где нет ни леса, ни воды и где днем должно было ему направлять
путь свой по
солнцу, а ночью по звездам.
Утро стояло светлое и свежее. Ночью шел дождик, и разорванные тучи плавали еще по небу, но
солнце блистало ярко и радостно, словно приветствуя и маня своим блеском отходящего в трудный и темный
путь.
Таяли снега в поле, таяли зимние облака в небе, падая на землю мокрым снегом и дождем; все медленнее проходило
солнце свой дневной
путь, теплее становился воздух, казалось, что пришло уже весеннее веселье, шутливо прячется где-то за городом в полях и скоро хлынет на город.
Майор во все время
пути стоял на возу на коленях и держал голову Подозерова, помертвелое лицо которого начинало отливать синевой, несмотря на ярко освещавшее его
солнце.
Легкий набег ветра привел в движение эту перепутанную, по всему устойчивому на их
пути, армию озаренных
солнцем спиралей и листьев.
Волна прошла, ушла, и больше другой такой волны не было. Когда
солнце стало садиться, увидели остров, который ни на каких картах не значился; по
пути «Фосса» не мог быть на этой широте остров. Рассмотрев его в подзорные трубы, капитан увидел, что на нем не заметно ни одного дерева. Но был он прекрасен, как драгоценная вещь, если положить ее на синий бархат и смотреть снаружи, через окно: так и хочется взять. Он был из желтых скал и голубых гор, замечательной красоты.
Герасим не мог их слышать, не мог он слышать также чуткого ночного шушукания деревьев, мимо которых его проносили сильные его ноги; но он чувствовал знакомый запах поспевающей ржи, которым так и веяло с темных полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу, — ветер с родины, — ласково ударял в его лицо, играл в его волосах и бороде; видел перед собою белеющую дорогу — дорогу домой, прямую, как стрела; видел в небе несчетные звезды, светившие его
путь, и, как лев, выступал сильно и бодро, так что когда восходящее
солнце озарило своими влажно-красными лучами только что расходившегося молодца, между Москвой и им легло уже тридцать пять верст…
Тихо двигалась, растянувшись длинным хвостом, эта оригинальная смесь племен, одежд и языков.
Солнце уже высоко поднялось над горизонтом и подпекало порядочно. То и дело приходилось останавливаться из-за глубоких болот. Саперы тогда устраивали мостки, набрасывая доски, и по ним переходил один за другим отряд… По таким болотам пришлось идти большую часть
пути, и, разумеется, отряд двигался чрезвычайно медленно, делая не более версты в час.
…Владимирка — большая дорога. По избитым колеям, окруженная конвоем, серединой дороги гремит кандалами партия арестантов.
Солнце жарит… Ветер поднимает пыль.
Путь дальний — из Московской пересыльной тюрьмы в Нерчинскую каторгу.
С восходом
солнца туман стал рассеиваться и подниматься кверху. Это был хороший признак, обещавший хорошую погоду. Не медля ни мало, мы тронулись в
путь.
Звонили ко всенощной… Мартовский воздух смяк. Днем сильно таяло.
Солнце повертывало на лето.
Путь лежал Палтусову со Знаменки Кремлем. Он извозчика не взял, пошел пешком.
Наконец, в половине июня, чтобы поспеть к Петрову дню, началу сенокоса, нагрузив телеги женами, детьми, стариками и старухами, прикрыв их согнутыми лубьями от дождя и
солнца, нагромоздив необходимую домашнюю посуду, насажав дворовую птицу на верхи возов и привязав к ним коров, потянулись в
путь бедные переселенцы, обливаясь горькими слезами, навсегда прощаясь с стариною, с церковью, в которой крестились и венчались, и с могилами дедов и отцов.
Солнце ярко светило, освещая рельсовый
путь, и воспаленные от выступавших слез глаза Караулова не могли выносить этого сияния.
Юрий, который от сильного волнения души, произведенного внезапною переменою его положения, не смыкал глаз во всю прошедшую ночь, теперь отдохнул несколько часов сряду; и когда они, отправясь опять в
путь, отъехали еще верст двадцать пять, то
солнце начало уже садиться. В одном месте, где дорога, проложенная сквозь мелкий кустарник, шла по самому краю глубокого оврага, поросшего частым лесом, им послышался отдаленный шум, вслед за которым раздался громкий выстрел. Юрий приостановил своего коня.
Солнце по-прежнему сияло ярко и лучисто, освещая первый самостоятельный
путь четырех девушек и словно обещая дарить им свои яркие улыбки и дальше, во всю их последующую жизнь…
Солнце ласково и радостно светило ветхому, изношенному телу, сохранившему в себе юную душу, старой жизни, украшавшей, по мере сил и уменья, жизненный
путь детям…
Жаркий луч
солнца, скользнув между листами яблони и захватив на
пути своем верхушку шалаша, падал на руки Дуни, разливая прозрачный, желтоватый полусвет на свежее, еще прекрасное лицо ее. В двух шагах от Дуни и дедушки Кондратия резвился мальчик лет одиннадцати с белокурыми вьющимися волосами, свежими глазами и лицом таким же кругленьким и румяным, как яблоки, которые над ними висели.
Между тем
солнце по небосклону прошло большую часть своего
пути и готовилось уже скрыться за облаками, которые из белых сделались темными и фосфоресцирующими по краям.
И всего только на линию склонялось ко мне божественное тело Марии, — нет, не больше! — но что бы ты сказал, человече, если бы
солнце, сойдя с своего
пути всего на линию, на эту линию приблизилось к тебе?
День был долог и спокоен, и Мне очень понравилась спокойная правильность, с какою
солнце с своей вышины скатывалось к краю Земли, с какою высыпали звезды на небо, сперва большие, потом маленькие, пока все небо не заискрилось и не засверкало, с какою медленно нарастала темнота, с какою в свой час вышла розовая луна, сперва немного ржавая, потом блестящая, с какою поплыла она по
пути, освобожденному и согретому
солнцем.
Наука нынче представляет то же зрелище: она достигла высшего призвания своего; она явилась
солнцем всеосвещающим, разумом факта и, следственно, оправданием его; но она не остановилась, не села отдыхать на троне своего величия; она перешла свою высшую точку и указывает
путь из себя в жизнь практическую, сознаваясь, что в ней не весь дух человеческий исчерпан, хотя и весь понят.
Когда другие спали крепким сном, в полуночные часы спешил я украдкой, с трепетом сердечным, как на условленное свидание любви, проводить утомленное
солнце в раковинный дворец его на дно моря и опять в то же мгновение встретить его, освеженное волнами, в новой красоте начинающее
путь свой среди розовых облаков утра.
— Слушайте ж. Я родился там, как вы сказали, где среди лета
солнце, не отдыхая, совершает
путь свой, где несколько зимних дней — круглая ночь, как для слепца все дни жизни его.
Они — точно слепорожденные, внезапно прозревшие в мутный октябрьский день, на
пути из какого-нибудь Глухого переулка в какое-нибудь Козье Болото; их спрашивают, знают ли они дорогу, — куда им нужно идти? — а они отвечают: «Ах, как
солнце хорошо светит!.. какая безграничная даль открывается перед нами!..»